«ПИРОСМАНИ» - возвращение к катарсису античного театра



            В небольшом городе на самом западе России, в Калининграде, есть необычный театр. Называется он «Третий Этаж». Его основатель и художественный руководитель Евгений Мышкин тоже человек для театральной среды редкий. Им написана кандидатская диссертация по социальной философии. Евгений – приверженец идей неоплатонизма и русской философской мысли.

            Театральную школу он прошел у одного из лучших мастеров современного российского театра Евгения Марчелли от которого впитал сердечность и предельную честность в постановках.

            А в основе всего – любовь к русскому року. Большое влияние на Евгения еще в юности оказал Константин Кинчев и группа «Алиса». В семантике русского слова «рок» заложено нечто более важное, чем, скажем, в английском. Это судьба. Это великое предназначенье. Это трудный, но радостный путь во имя добра и истины.

            И именно за судьбой, за путеводной своей нитью идёт всю свою жизнь главный герой авторского спектакля Евгения Мышкина Нико Пиросмани.

             Пространство сцены и зала слиты воедино под двускатной крышей. И зрители, и актеры находятся в стенах дома сестры Пиросмани - Пепуцы. В деревне Мирзаани. В Кахетии. Внутри все побелено. Центр дома обозначен вертикальной деревянной балкой, уходящей под крышу. И дальше в небо. Вокруг нее и происходит почти все действо. Кроме двух, просто сколоченных стульев, больше ничего нет. И ничто не отвлекает от главного: от гипнотической беседы сестры и брата в сакральной древней зале - дарбази[1]...

             Пьесу о Пиросмани Евгений Мышкин писал долго. Пять лет творческих экспедиций на родину художника. Мучительные поиски живого, непридуманного Пиросмани. Поиски стиля, идеи. По словам тех, кто был рядом, Евгений мог часами сидеть перед "Рыбаком в красном" или "Оленем". И вдруг в какой-то момент картины открылись. Когда закрытый взгляд искусствоведа уступил место сердечному участливому взгляду, картины заговорили. Тогда же и вспыхнула идея, родился стержень пьесы, основанный, конечно, на реальных событиях, скупо описанных в нескольких "житиях" Пиросмани. Многие факты из жизни художника в спектакле для просвещенного зрителя будут узнаваемы. Но вот их оценка, трактовка, преподнесение - это абсолютно авторский взгляд. И взгляд очень тонкий, бережный, философский. И сама пьеса, и поставленный по ней спектакль - работа высочайшего уровня, на каком работают далеко не все столичные театры.

            Известную историю о бедном грузинском художнике Пиросмани, рисовавшем на черной клеенке порой лишь за стакан вина, знают многие. Знают о тяжёлой его судьбе. Но немногие хотят догадаться о той глубине, из которой понимал мир Нико.

             ...Немолодой, уставший Пиросмани возвращается в родную деревню, в дом сестры, который он сам для нее когда-то построил. Он тихо входит в дом, любовно сжимая в руках старый потёртый чемодан, медленно проходит по скрипучим половицам, в его ласковом, уставшем взгляде светлых глаз - любовь уже нездешняя. Пиросмани тяжело облокачивается спиной на центральную белую балку, словно на сияющий белый крест своей судьбы, по которой он идёт неустанно всю жизнь.

            Это самое начало спектакля, после которого зритель не в силах даже дышать, боясь спугнуть это мистическое наваждение.

            И если Нико несмотря на все трудности жизни остался верен себе, глаза его сияют, и весь он - единый порыв к небесному искусству, то Пепуца, напротив, за долгие годы вся словно выцвела, потемнела, сбилась с пути. Все в ней умерло: и надежды, и благодарность и даже образ матери, о чем она постоянно твердит брату.

            Брат и сестра. Все в них противопоставлено. Он - небо. Она - земля. Он хочет на черной клеенке белым рисовать, вытягивая по крупицам небесный свет из мрака земной жизни. Она же каждый луч погребает под прахом земного быта.

            И эта битва солнца и ночи длится на протяжении всего спектакля. Рефреном повторяются фразы:

- Ты помнишь, Пепуца?

- Ничего не помню, брат.

- Мама цветы любила, помнишь?

- Нет, брат, ничего не помню.

- У мамы руки ласковые были.

- Рук не помню.

 

            У Константина Кинчева в одной из песен есть такие строки:

«Кто ты? Помнишь ли ты, кто ты?

Знаешь ли, кто твой Отец?

Помнишь ли, как зовут Мать?»

            А Пиросмани в спектакле говорит: «Наша мать была царицей, сестра».

            Конечно, он имеет ввиду небесную Мать, Матерь мира, сам источник жизни, причаститься которому он зовёт сестру. Но сестра потеряла эту связь с целым вселенной.

            И тогда образы, один за другим сыпятся на ошарашенную Пепуцу. Вся жизнь брата предстает перед ее глазами. Но не та жизнь, о которой потом напишут в путеводителях. Но внутренняя жизнь человека, невидимая для  постороннего сердца. ЧуднЫе образы награмождаются один на другой, наплывают, накладывая краски слой за слоем, и мощным потоком текут сквозь всю жизнь, насыщая ее поэзией, густой, безоговорочной, нераздельной.

            И сердце Пепуцы вдруг не выдерживает этой всепоглощающей красоты, ломаются прочные стены, и бурная река заполняет иссохшую душу, давая напиться вдоволь этой нездешней любви.

            Цикады поют. Крупные звёзды мигают в черном небе, сладко пахнет травами.

- Я помню! – восклицает удивленная Пепуца. - Я тоже любила так!

            Разбуженная словно ото сна Пепуца наконец может брата услышать. А рассказ Пиросмани как раз подходит к ключевому сюжету всей пьесы и спектакля: «Мне пять лет было. Среди ночи проснулся. Слышу, полы скрипят. Я одеялом накрылся. А он говорит: «Не бойся, Никала, ничего не бойся». Я посмотрел. В углу икона светится. Лампады нет, свечи нет, а она светится. «Рисуй, Никала, рисуй». А как рисовать? Чем? «Цветами души своей. Оттенки всюду вбирай, глазами вбирай, сердцем вбирай». Я ничего не понял. Чуть не плачу. Что рисовать, кого? «То, что скрыто, рисуй. Нежно рисуй. Тонко». Так велел мне… Всю жизнь бился. Нельзя подвести. В меня Святой Георгий поверил... Но я что-то болеть стал. Жизнь у меня трудная. И понял: Святой Георгий зовет меня в Мирзаани. Отчет ему дать. Как жизнь прожил. Видишь, чемодан целый принес? Там картины, все, что сделал, все, что смог. А он даже смотреть не стал. На слово мне поверил. Сказал, что я все правильно сделал».

            Пепуца в благоговении подходит к чемодану, гладит его, медлит. Зал в напряжении. Зал – в ожидании тех самых картин, о которых столько было сказано. Пауза. Пауза. Пауза. И вот щелкают старые замки. Поднимается крышка.

- Никала, а здесь нет ничего, - сдавленно говорит Пепуца.

            Уставший Нико поднимается со стула. За эту минуту он словно еще на 10 лет постарел. И только глаза, наполненные слезами, по-прежнему сияют на в раз потускневшем лице. «Обокрали, - горько говорит он. – Злые люди… Зачем они украли радость мою».

            Через всю сцену падает узкий теплый луч света. Маленькая сестра, уже всем существом понявшая великое значение своего брата, склоняется над чемоданом и по очереди достает из него невидимые картины. То тонкие руки ее, то пол лица попадают в сияющий луч. А картины всё идут из чемодана, большие и маленькие. Вот «Жираф», «Маргарита», «Кутеж» и «Свадьба в Кахетии». Руки взлетают над чемоданом и снова погружаются в его недра. «Царица Тамар», «Погонщик верблюдов», «Лев», «Фуникулер» и «Сбор винограда».

- Никала, твои картины найдутся. Обязательно найдутся,  - шепчет сестра, и руки порхают, как бабочки в Гомборских горах. Звучит грузинское семиголосье. Брат с сестрой - в луче света. В простом деревенском доме разворачивается космическое пространство.  А зритель, кажется, уже кожей чувствует, что сейчас Он, тот самый Георгий, легонько коснется плеча и скажет: «Подвинься». И сядет на соседний стул.

            В пьесе и спектакле Евгения Мышкина сошлись все звезды. Режиссерские ходы и сценография настолько точные, что их не замечаешь. Георгий Данелия считал это верхом мастерства, когда зритель не успевает оценивать, а лишьжадно следит за линией героев.

             Текст пьесы выверенный, вкусный. Интонация верная, и более того, странным образом – именно грузинская, поэтичная. Густая, без пустот.

             Музыка – скупая и точная. В основном колыбельные, напетые на разный мотив. Все они отсылают нас к Матери, к духовной родине, к источнику жизни. И сам Никала, допытываясь у сестры, помнит ли она хоть что-то, разгорячённо спрашивает: «Мама песни пела, ласково, нежно! Ну, вспомнила?» И Пепуца вдруг поет ему колыбельную, мамину песню. Актриса Виктория Балабина, сыгравшая Пепуцу, поет колыбельную на грузинском, перенося зрителя окончательно в надбытовое пространство.

            Нико Пиросмани сыграл сам режиссер. И никто, пожалуй, не смог бы это сделать лучше него. Абсолютный слух, если так можно выразиться, чутье к ткани спектакля, тонкий вкус и безграничная любовь к материалу помогли Евгению воплотить в роли Никалы бездонные архетипы, которые сегодня нужны каждому человеческому сердцу, чтобы дышать в полную мощь, чтобы жить на полвершка от земли.

             Пиросмани уйдет. Он вернется в город, Святой Георгий наказал ему:

- Иди в город, Никала. Один год остался. Все про тебя забудут. А ты живи. Красок у тебя не будет. А ты рисуй. Ничего не бойся. Смерти не бойся. Слышишь?

- Один год у меня остался. До Пасхи. Спешить надо. Большое дело поручено. Целый год рисовать буду. Не для продажи. Всю землю прокрасить надо. Загрунтовать. А потом фреску писать буду. Огромную фреску… Краску на рассвете искать буду. Розовый цвет облака дадут. Сияющий, нежный цвет. Взойду на Мтацминду и золото рукой зачерпну. Древнее золото. Огонь-золото. Доброе. Из Куры охру возьму. Синеву вдохну, как воздух. Вот чем писать буду. За всех красками попрошу. За тебя, Пепа, за мужа твоего покойного, за всех. Вот какую свечку я Богу поставлю.

 

Маргарита ЛАЙТИНА, г. Москва.



[1] Дарбази (დარბაზი) – с груз. зал, гостиная.

09 Июн 15:51