Наш основной принцип – дай счастье



Интервью с Игорем Барминым - поэтом, писателем, киноведом, педагогом и сооснователем творческой студии "Солнечный сад".

Беседовала Анастасия Рычкова.

 

- Игорь Георгиевич, спасибо, что нашли время встретиться и поговорить. Когда готовилась к нашему интервью, поразилась тому количеству тем, о которых хочется с Вами побеседовать. Это и педагогика, и кино, и Ваша литературная и просветительская деятельность. Расскажите, пожалуйста, о тех самых главных моментах детства, которые привели Вас к тому, кем Вы являетесь сегодня.

- В первую очередь, конечно, надо сказать о любви. Потому что меня очень любили в детстве. Так получилось, что я судьбой попал на перекресток ожиданий. И когда я появился, мне сильно обрадовались. Вокруг меня было много прекрасных сердечных женщин: мама, бабушка, старшая сестра. Они меня так любили, что я просто не представлял себе другой жизни.

Когда Астрид Линдгрен спросили, как же она получилась такая удивительная, она ответила: «Во-первых, мои родители очень любили друг друга, а во-вторых, они очень любили меня».

Вот и мои родители тоже очень друг друга любили. И я был ими любим.

Многое в моём детстве было связано с книгами. У меня была читающая семья. Мама шестнадцать лет отработала библиотекарем и прекрасно знала мировую классику. У нас дома была очень хорошая библиотека. Читал я много, хотя, конечно, понимал не всё. Скажем, «Мёртвые души». Холодок по спине проходил от одного названия - что же там за мёртвые души? Я читал эту книжку в пять лет – никаких там мёртвых душ не было. Были какие-то путешествия какого-то человека и замечательные иллюстрации. Это разогревало во мне интерес к литературе.

Потом, конечно, была фантастика. Герберт Уэллс - самое сильное впечатление на меня произвёл. Потом уже был Брэдбери, другие фантасты.

Параллельно, конечно, шли стихи. Отец любил Арсения Тарковского. Я навсегда запомнил одну сцену. У нас была маленькая дача в Лесном, напротив магазина «Пингвин». Этот магазин очень нравился мне своим названием - в Советском Союзе было мало весёлых названий, был «Гастроном номер такой-то», в основном. А тут - магазин «Пингвин». Мне всё казалось, что пингвины привозят туда хлеб, колбасу, какую-то рыбу, масло, молоко. Я всё это представлял. Из окна этой дачи открывался вид на Куршский залив. Однажды мы сидели дома. Был дождь. Отец встал у окна и стал читать:

Вот и лето прошло,

Словно и не бывало,

На пригреве тепло,

Только этого мало…

И у меня мурашки по телу побежали - так отец это прочитал. Потом то же самое Кайдановский сделал в «Сталкере» Андрея Тарковского. Но отец это так прочитал раньше на несколько лет. То есть, это уже, видимо, где-то в пространстве культуры существовало.  Я тогда понял, что в поэзии есть огромная красота и огромная тайна.

Конечно, моя первая любовь - это Блок. Это уже в то время, когда у меня влюбленности были. А кто лучше о влюбленности, как не Блок у нас писал? Прекрасные дамы и так далее... Вот это – о литературе. Основы – где-то там.

-А когда Вы сами начали писать?

- Это очень смешно было. Что-то внутри проросло, и однажды, лет в одиннадцать, я подумал – а почему я сам не могу писать? И начал. Стал исписывать тетради в клеточку своими историями. И однажды написал рассказ, который назвал «Корабль-призрак». Прежде я только для себя всё это писал, а этот рассказ почему-то решил показать друзьям. Пришёл в школу и на большой перемене собрал пацанов, с которыми мы играли в футбол, и показал им тетрадь – смотрите, мол, что я написал. Сначала они удивились, что я не поленился исписать половину тетради. А когда они прочитали, то не поверили, что я это сам сочинил. Решили, что я этот рассказ из какой-нибудь книжки списал. И сколько я им ни доказывал, они всё равно не верили.

С тех пор я начал активно марать бумагу. Чего я только не писал: и стихи, и детективы, и мистические романы… Всё это я однажды сжёг. Может быть, и зря.

После школы я даже поступил в Литературный институт в Москве. И два с половиной года я там учился. Но так сложилось, что в нашей комнате в общежитии очень много было пьянства. Я понял в один момент, что я там ничему не научусь, что это меня больше разрушает. И я ушел оттуда.

Меня призвали в армию. Служил я в Монголии. А там – совершенно другая культура, колорит. Это меня сильно обогатило.

Мне захотелось увидеть мир, и я поступил в Технический институт с целью путешествовать. Ну, какой я техник? Как-то я там два года продержался и ушёл.

И вот тогда я пошёл к детям. Тогда начался «Солнечный сад».

Был ли у Вас момент самоопределения, когда Вы сворачивали с выбранного пути? Или у Вас не было сомнений в своём выборе?

- Удивительно, но в этом смысле я очень цельный человек. И я понимал, что то, что я выбрал в жизни, это такая, в общем-то, безальтернативная вещь. И что слово – это моё.

Есть какие-то вещи, которые Вас вдохновляют? Необходимо ли Вам вообще вдохновение для работы?

-Таких вещей бесконечно много. Ведь можно и в привычном увидеть чудо. Об этом, собственно, моя литература. Об этом тексты. В этом я вижу свою цель – открыть прекрасное, волнительное, глубинное в том, что постоянно перед глазами.

Человек  тысячу раз смотрел на траву, но так, как увидел я эту траву, он никогда её не видел. А может увидеть, я могу ему открыть эту траву. Эта, в общем, достаточно прагматическая вещь, привычная для человека – станет чудом. То же касается и дерева, то же касается и любых вещей, к которым человек привык.

Но, мне кажется, говорить об ожидании вдохновения – несколько стыдно. Нет-нет. Это давно уже пройденный этап. Я не жду никакого вдохновения. Я могу работать в любом состоянии.

Если говорить об учителях… В Вашей жизни были люди, которую сыграли особую роль в Вашей судьбе?

- Конечно. И были, и есть. Без примера очень трудно жить и работать. И в литературе, и в реальной жизни, и в педагогике. Но начну я с литературы.

В нашей литературе это, в первую очередь, конечно, Арсений Тарковский и Константин Паустовский. В европейской – это Рене Шар, Федерико Гарсия Лорка, Хуан Рамон Хименес. Очень большое воздействие оказал на меня Юрий Куранов, с которым мы дружили достаточно много лет. Само общение с таким человеком обогащало. Многому тебя учило и помогало. Он был очень открытый человек, очень искренний. И каждая моя встреча с ним была событием. Я считаю, что он достоин Нобелевской премии за свои стихи.

Поднялся первый шмель над юною травой,

Над влагой валунов, над шелестом прибоя.

В душе его и море голубое,

И воздух беспредельно голубой.

Вот, пожалуйста, четверостишье… Но ведь это целый мир, целое мирозданье.

Но Куранова пока мало знают. Мы должны больше знать культуру. И есть те вершины, которые мы должны ещё освоить.

Например, во второй половине двадцатого века на первые позиции вышел не Андрей Тарковский, который очень мощное влияние оказал на мировую культуру. На первую позицию вышел Александр Солженицын. В первую очередь, по политическим мотивам, а не по художественным. И его надо читать, и его надо знать сейчас в первую очередь, потому что он писал о том, чем мы живем, чем живет народ.

Но это тоже не навсегда. Это специфическая ситуация, когда люди живут в концлагере, и им написали про этот концлагерь. Это они будут читать, это для них важно. Но когда они выходят за пределы колючей проволоки, им важно читать о нормальной жизни, о том, как люди любят друг друга.

О прекрасных мелочах и прежде несущественных вещах, которые становятся главными. Из которых жизнь наша и состоит. Вот об этом мы и говорим – в привычном увидеть чудо. Как сказал один интересный человек : «Даже когда жизнь ужасна, мир прекрасен». И поэтому нам, как только мы выйдем из этого мира - мира постоянной травмы, нам сразу станут интересны вещи, связанные с прекрасным, с красотой, с эстетикой. Вот тогда и будут нужны тексты Куранова и Паустовского.

- Вы упомянули Андрея Тарковского. При общении с Вами складывается впечатление, что кинематограф Вам не менее близок, чем литература.

 - Ну, это любовь, конечно. Начиналась она с того, что некоторые наши старшие ученики, присоединились к проекту «Солнечного сада», стали работать с нами. Они были достаточно молоды и жизненного опыта у них было маловато. И мне пришла в голову мысль, что надо им как-то помогать. Потому что и дети, и занятия, и студии – всё это хорошо, прекрасно. Но все наши выставки, пленэры, это всё равно достаточно герметичная жизнь, достаточно замкнутая. В педагогике есть эффект стремительности времени. И в этой перенасыщенной жизни можно многое пропустить. А кинематограф, мне кажется, как ничто другое – дает яркий, визуальный, жизненный опыт. Это синтез искусств: там и театр, и литература, и музыка, и живопись… всё вместе оказывает очень мощное воздействие на человека.

На Востоке есть мнение, что вся жизнь – иллюзия, сон. И чем, по большому счету, отличается сон кино от сна, который мы живем здесь? Мы можем воспринять фильм глубже и мощнее, чем какой-то факт из жизни. Я по себе знаю. Мне легче жить от того, что есть такой фильм на свете – «Чудо в Милане». Если бы этого фильма не было, мне бы было хуже. Но фильм есть, и мне легче жить.

Взять, к примеру, фильмы Ингмара Бергмана. Бергман – настоящий гений, который открыл подсознание человека и показал его визуально, изобразил в своих героях. И поначалу он очень этим раздражал, поначалу его не принимали. Ну как это, человек так выглядит? Человек ведь гораздо лучше, гораздо гуманней. Две мировые войны – это всё дурные политики виноваты. А так – все хорошие. А то, что когда Гитлер сюда в 1936 году приехал с визитом, то в каждом окне был нацистский флаг, и все кричали «Хайль» - это мы забыли, мы не думаем об этом. Зачем нам думать о том, что в человеке есть ещё и низшая природа. И эту природу очень легко зацепить, и через эту природу делать всё, что угодно, с людьми – об этом мало кто думал. А Бергман через любовь мужчины и женщины, через отношения это показал. Он показал человека таким, какой он есть – заранее. До того, как общая масса поняла и приняла, что она именно такая, а не та, что она думала о себе.

Чем, конечно, очень на наше самосознание повлиял.

- Когда я задумался о влиянии кинематографа, я начал потихоньку собирать коллекцию фильмов. Всё это было тогда ещё на коленке. Потому что это был конец 80-х. Каждый хороший фильм – настоящий, классический – был огромной ценностью.

И если ты мог найти и достать что-нибудь вроде фильма Годара «На последнем дыхании», то это была победа над жизнью.

 И вот мы наладили такую связь через разные источники. И к нам на видеокассетах приходили лучшие фильмы. Я смотрел сам и показывал эти фильмы своим молодым сотрудникам. А потом всё это выросло в целое культурное явление: в музей кино, в приглашение известных людей к нам в город.

Расскажите, пожалуйста, о тех людях, которых Вы приглашали.

- Большой человек – это, в первую очередь, хороший человек. Как правило – открытый. Это человек, который рад, что его знают, что его помнят. И, как правило, все отзывались, так или иначе. И Кшиштоф Занусси, и Ивар Селецкис, и Юрий Норштейн. С Норштейном произошла весёлая история. Он не смог устоять перед “взяткой” – мы ему подарили очень хорошие детские рисунки. На этих рисунках был изображен он сам – Юрий Борисович, идущий по Москве. И дети, сидящие на крышах, ловили его на удочку: «Приезжайте к нам, Юрий Борисович!» А он очень расположен к детским рисункам и не смог устоять. Он приехал и несколько дней прекрасно провёл у нас. И даже впервые показал тут свою «Шинель» - первые двадцать минут.

Маргарита Терехова согласилась приехать, только когда узнала, что мы устраиваем дни Тарковского, которого она очень любила и почитала.

И так с каждым – как-то по-своему.

- Вы много и интересно говорите о кино. Считаете ли Вы, что этот вид искусства нуждается в расшифровке? В проводнике? Если говорить о символике в фильмах Тарковского может ли неискушенный зритель воспринять эти фильмы напрямую, без посредника?

 - Один человек для другого человека может быть ключом. И некоторые фильмы Тарковского без комментария вообще смотреть не рекомендуется. Фильм «Зеркало», например, обязательно нуждается в комментарии. Потому что неготовый человек ухватит качество, ухватит даже, может быть, гениальность этого фильма. Но суть - без комментария он не воспримет, как мне кажется. А про некоторых режиссеров, таких как Теодор Дрейер – нужно просто говорить – гениальный фильм, смотрите. Потому что там всё понятно. Так же с «Чудом в Милане» - смотрите, это гениально. И если бы прилетели инопланетяне и спросили, что у вас лучшее в кино, мы бы показали вот эти фильмы. И они бы согласились.

- Давайте вернёмся к педагогике. Вы много лет руководите студией «Солнечный сад». Расскажите, пожалуйста, с чего всё началось?

- Началось всё тридцать лет назад. Мы тогда встретились с Игорем Киршиным. Мы были соседями, жили в одном доме. Я был достаточно молодой человек, он – чуть постарше. Ничего выдающегося в нашем замысле открыть эстетическую школу для детей не было. Это была мысль о возвращении к естественным вещам, без идеологии. Страна открылась, страна начинала жить вещественными ценностями. Многие люди бросились зарабатывать деньги. А для нас это не было принципиальным моментом. Для нас были важны тогда другие вещи. И когда мы посмотрели по сторонам, то поняли, что главную пользу, которую мы сейчас можем принести стране - это воспитание детей, помощь им. Дать им то, чего не было у нас - не какую-то казарменную дисциплину, не какие-то урезанные знания, не искусственное понимания бытия, а какие-то естественные вещи. Понимаешь? Ничего там сверхвыдающегося не должно было быть, просто детей надо было любить, надо было учить хорошему – литературе…

Идеология Сада сформировалась в процессе работы или Вы знали заранее, что это будет и как?

- У нас уже был принцип. Заранее. Мы решили: будем всегда стремиться к прекрасному. Россия в то время была такой безобразной: и внутренне, и внешне. Человеку с эстетическим чувством это было невыносимо. Надо было или эмигрировать, или что-то с этим здесь делать.

Так получилось, что моим направлением в Солнечном саду стала эстетическая часть, а у Игоря Александровича – педагогическая. И у нас пошёл процесс. Ведь тогда разруха была такая и в головах, и в клозетах, что люди во власти, с которыми мы договаривались о деле, были рады любому нормальному человеку. Любому, кто хотел работать и что-то доброе делать. И к каким бы чиновникам мы ни приходили, нам, по возможности, помогали.

Но трудности, конечно, были. Во-первых, вечно всего не хватало. Как в фильме «Фонтан»:

- Фёдор Петрович, почему у нас такая большая страна и ничего нет?

- Ну вот потому, что большая, потому и нет.

Поэтому нам, конечно, приходилось как-то ухитряться, и огромное количество сил уходило именно на материальную часть, чтобы обеспечить функционирование дела.

- Чем вы занимались в студии? Вот у вас появились первые дети…

- Это было совместное творчество, и это был футбол. У детей была своя форма и название команды, мы ездили и играли с другими командами. Они считали меня своим тренером. А если ещё и девочки приходили, то тогда был и футбол, и словесное (литературное) творчество. И мои футболисты очень много талантливого и хорошего написали. Мы начинали на улице Красной, в Советское время это был очень криминальный район. У нас в студии многие дети состояли на учете в милиции. Вот эти дети ко мне приходили, и мы с ними работали. И как-то у нас получалось. Я выбивал у начальства форму, новые мячи, мы ездили на соревнования… Дети понимали, что это их перспектива, у них лучше ничего нет и, скорее всего, не будет в жизни, и поэтому очень стремились. Им это было важно.

Там был такой Петя, которого с тех пор никто не может забыть. У него было пятнадцать краж до этого. Мы познакомились с ним в магазине, куда я приехал его забирать на один футбольный матч. Он был в пионерском лагере, где его потеряли. А нашли потом в магазине игрушек, где он стоял в кабинете директора вместе с милиционером. Он украл какой-то самосвал железный. Ну, как-то я их всех заболтал там, забрал Петю. А у Пети было такое лицо – немножко на чудовище Франкенштейна похоже, так что с ним особенно связываться никто не хотел. Его там все боялись. Он был один из самых крутых парней в этом районе. Как-то так получилось, что нас там никто не трогал, хотя район был действительно криминальный. Туда нельзя было прийти спокойно, могли и побить. Но нас как-то приняли за своих.

О моральном состоянии всей компании можно судить ещё по одной истории. Пришли ко мне однажды родители одного нашего мальчишки-студийца и говорят: «Игорь Георгиевич, мы знаем, что Вы добрый человек, Вы так хорошо с детьми ладите. Давайте мы будем вам платить, а Вы заберите нашего ребёнка, пусть он у вас тут живет, мы кровать ему поставим. Будем еду ему приносить.

Я спрашиваю- «Почему? Вы же нормальные, приличные родители…». «Он вор,– отвечают. – Он ворует деньги. У него нюх на деньги, как у лисы на какого-нибудь мышонка. Куда мы только деньги не прячем, под какую половицу, он всё равно их находит. А что он с ними делает? Ничего! Может выкинуть, может купить что-нибудь ненужное». Потом этот мальчик забирался к нам в Солнечный сад и тащил оттуда всё, что можно. Причем он эти вещи никуда потом не девал, так – ради спортивного интереса.

Мы беседовали с этим мальчиком. Но он жил, всё-таки, в своей реальности.

- Как у вас не опускались руки в таких условиях? Не казалось вам, что вы занимаетесь бесполезным делом?

- Нет. Мы очень крепкие ребята были. Нам удавалось найти равновесие, какую-то гармонию в отношениях, даже с крайними проявлениями жизни в этом районе. А в основном дети были более-менее приличные. Особенно они любили поездки. Мы Прибалтику всю изъездили: Ригу, Таллин, Вильнюс, Каунас. И там я договаривался или о матчах футбольных, или о выставках, о пленэрах. И все шли навстречу. Советский союз ещё был, была инерция, было сотрудничество. Работало бюро путешествий, нам выделяли деньги каждый месяц на поездки. Нам можно было и нужно было ездить.

Но везде, конечно, была разруха. Например, едем мы в Клайпеду, и нам дают автобус с экскурсоводом, с водителем. А автобус скрипит, и рядом с водителем огромная дыра в полу, в которую дорогу видно. Я спрашиваю: «Мы доедем вообще?». «Кто ж его знает…» – отвечает водитель.

Можно ли сказать, что у Солнечного сада в какой-то момент сложилась своя педагогическая система, свой особый подход к детям?

- Конечно, мы обращали внимание на чужой опыт. Читали книжки и даже ездили к некоторым людям. Обращали внимание на Выготского, на опыт Шалвы Амонашвили, на опыт Щетинина. В тот момент в России достаточно яркие педагоги проявлялись. Ездили в Екатеринбург к Крапивину, в его знаменитую «Каравеллу». Но я понимал, что это всё дополнительный элемент. Потому что в педагогике нет общих знаменателей. Общий принцип гуманизма, конечно, должен быть. Но педагогика, в своей сути, очень индивидуальна.

Наш основной принцип – дай счастье. Я никаких своих заслуг особенных не вижу в том, что мы делали и делаем. Система образования может меняться, но такие места, как Солнечный сад, будут всегда. Ведь у людей всегда будет потребность в добре.

Если бы Вы могли порекомендовать только одну детскую книгу – что бы это было?

- Одну вряд ли, конечно. Жизнь ведь не состоит только из дня или ночи. Хотя бы две. Первая – трехстишия Басё. Причем с хорошими иллюстрациями. Ребенок это как раз поймет. Потому что это глубинное взывание к пониманию красоты бытия.

Вторая – Истории Козлова про ёжика и медвежонка. Но это тоже в сторону Басё.

И пусть будет «Мой дедушка был вишней». Это очень красиво, очень умно, очень пронзительно. И это о самом главном. Это для таких созерцателей жизни.

Я оставляю за скобками «Пеппи Длинный чулок». Это главная книжка для энергичных детей.

Последний вопрос. Вы о чем-нибудь жалеете в своей жизни?

- Нет. Ни о чем не жалею. Это парадоксальный вопрос, на самом деле. Потому что, по большому счету, не о чем жалеть. Есть хорошая восточная поговорка: все равно всё будет так, даже если всё будет не так. Мы всё равно приходим к истине – или через боль, или через радость. Позже или раньше, но мы всё равно к ней приходим. Всё равно программа реализуется. А лучше или хуже – это зависит от множества обстоятельств. Кто тебе встретился в жизни, понял ли ты что-то…

Так что не о чем жалеть по большому счету. Наоборот, всё принимаешь и благодаришь.

А подробности: ну, жалеешь о мелочах. Мог написать, а не написал. Мог с тем встретиться, а не встретился. Я, например, мог взять интервью у Горбачева, а я позорно проспал. Жалею до сих пор.

Но это мелочи, они будут всегда.

А по большому счету, всё - оттуда. Мы временные – пришли-ушли.

Как в той притче про шестерых знаменитых евреев: Моисей сказал: «Всё оттуда», – показал на небо. Соломон сказал: «Всё отсюда», - показал на лоб. Христос сказал: «Всё отсюда», - показал на сердце. Маркс сказал: «Всё отсюда» и показал на желудок. Фрейд сказал: «Всё оттуда» и показал ниже живота. А Эйнштейн сказал: «Всё относительно!»

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

17 Сен 12:01