ДРУГИЕ ТАКИЕ ЖЕ, КАК ТЫ



 В последнее десятилетие двадцатого века многие критики и литературоведы называли АНДРЕЯ БИТОВА лучшим российским писателем. Автор «Уроков Армении»,  «Грузинского альбома»,  культового романа «Пушкинский дом», веселых и умных книг о Пушкине, номинант на Нобелевскую премию, АНДРЕЙ БИТОВ был светлой и мудрой звездой на литературном небосклоне нашей страны. Это интервью с Андреем Георгиевичем странным образом потерялось. И неожиданно нашлось под стопкой книг в День его рождения, 27 мая.  Ему исполнилось бы 83 года.

С АНДРЕЕМ БИТОВЫМ беседовал писатель Игорь БАРМИН

-   Андрей Георгиевич, как вы стали писателем?

 - От лени. По природе я достаточно ленив. И, в общем, делаю что-то, когда этого уже нельзя не делать. Библию прочитал в сорок лет. В юности, выбирая профессию, мечтал путешествовать. Поступил в горный институт в надежде разъезжать по миру в поисках горных пород. Там были такие длительные командировки. Это меня привлекало. Учился я так себе.

 - А как с литературой?

 - На втором курсе кто-то сказал мне, что у нас в институте открывается Литературная Студия, и в нее набирает слушателей поэт Глеб Семенов. Надо было принести что-то свое. Мне стало интересно. К тому времени я еще ничего не писал. Тогда я, молодой и хитрый, взял тетрадку стихов своего брата и прочитал их на первом занятии. Семенов, сделав несколько замечаний, похвалил. И меня приняли! (Смеется)

 - Вы ведь еще занимались и спортом?

 -  Атлетической гимнастикой и борьбой. В то время в Ленинграде было много подворотен, где тебя подстерегали ребята в кепках. И нужно было быть крепким физически, чтобы иметь возможность дать отпор. Но в основном я занимался этим для самоуважения, дальше занятий для себя я не пошел.

 -   А правда, что вы избили Вознесенского в гостинице «Метрополь»?

 -   Это выдумал Довлатов. Сергей любил придумывать такие истории. Он или сочинял, или слышал про какие-то события, и подставлял в них реально существующих людей, с именами и фамилиями; своих друзей и знакомых. Истории эти часто были неприличными, и на него страшно обижались. Так Довлатов терял друзей.

 -   Да, рискованно!

 -   Но это его не останавливало. То же самое он потом делал и в Америке, уже с русской эмиграцией. И если в Союзе его не печатали, и читали в машинописи, то в Штатах это выходило уже в книжках, и многие узнавали о себе, чего они никогда не говорили и не делали. Открывая книгу в магазине! (Смеется)

 -  Известно, что Вы – в шорт-листе Нобелевских лауреатов. Шведы собираются наградить Вас славой и деньгами за «Пушкинский дом». Как вам работалось над этим романом?

 - Вы знаете, полностью его в СССР никогда не издавали. Это случилось уже после перестройки, с приходом Горбачева. Выходили отдельные фрагменты под другим названием. Я шел на компромисс, называл тексты романом-пунктиром.  Чтобы писать основательно, мне всегда необходимо было вгонять себя в аскезу. Основное в «Пушкинском доме» я писал в деревенской избе. Ходил в телогрейке и валенках, убежал от цивилизации. Вообще мне всегда интереснее жить, а не писать. Слушать бытие. Что-то записывать, что приходит в голову, но писательство, в общем, для меня вторично…

 - Многие ваши вещи выросли из путешествий…В советское время вы ухитрялись путешествовать даже по своему Ленинграду. Вы как будто видели город в первый раз глазами вашего героя Левушки, ленинградца, который оказывался в северной столице как в незнакомой галактике…Вы распахнули читателю совершенно новую Грузию, Армению…

 - Я был невыездным и открывал мир внутри империи. На Высших сценарных курсах собралась прекрасная компания. По одному представителю от каждой республики. И мы все передружились. Люди были ярчайшие. От Таджикистана на курсах учился Максуд Ибрагимбеков. От Грузии – Реваз Габриадзе…И во время учебы и по окончании курсов у меня появилась возможность ездить к друзьям. А так как друзья мои были лучшие люди в своих республиках, мне показывали явления высочайшего качества, я узнавал самое лучшее – в еде, природе, ритуалах…

 - Оттуда, со сценарных курсов идет ваша замечательная дружба с Ревазом Габриадзе?

 -  Оттуда! Резо – удивительный человек. Его кукольные спектакли должен знать каждый! Сейчас многие сетуют на труднодоступность настоящего искусства. Но вот оно! И возможно это увидеть! К тому же он еще и замечательный художник! То, как Резо чувствует линию, цвет, а он оформил несколько моих книг о Пушкине, как он понимает и видит Александра Сергеевича, уникально.

 ( Эта беседа проходит в мастерской художницы П.Ч. в Калининграде. Я показываю А.Б. картины, ставя на мольберт одну за другой. А.Б. комментирует, он очень доволен. Одну картину я показываю совсем мало и убираю. «Куда, куда потащили картину, Игорь?!» - кричит Андрей Гергиевич. «Я еще не вгляделся!» Возвращаю. - «Вот, прекрасно!..» - удовлетворенно произносит А.Б. Рассматривает десять минут… )

 -  Как вам творчество Полины Чижевской, Андрей Георгиевич? ( П.Ч. ранее подарила Битову картину с изображением его самого среди дюн Куршской Косы)

 - Замечательно!

 - А подаренная картина?

 - Висит дома и растет! (Смеется) Я вообще очень рад, что нашлись люди, помнящие мои «Птицы или новые сведения о человеке» о Куршской Косе. Сейчас действительно пришли новые времена. Мало кто что помнит вообще. Вот ваш мэр Светлогорска, приветствуя в микрофон Гюнтера Грасса и меня ( на открытии мемориальной доски, посвященной Томасу Манну), вашего покорного слугу трижды назвал Олегом Битовым.

 - Вы, сегодня, наверное, самый известный и веселый пушкинист в стране. Вы поставили памятник зайцу в Михайловском. У кого, как не у вас, спросить, а был ли заяц?

  -  Никто, кроме Пушкина, этого не рассказал. Заяц тоже молчит.  А Пушкин мифотворцем был. Это не значит, что он много врал, но миф вполне мог сотворить. Он подделал документы, и хотел поехать в Петербург. Но что-то его остановило. Не только заяц. Там был и пьяный кучер, и поп, и какие-то пустые ведра, не знаю, но что-то было...И  примет для суеверного Пушкина не ехать в Петербург хватало. В конце концов, неважно, был ли заяц. Почти каждая легенда побеждает правду. Миф украшает бытие.  Михайловское - это же чудные места, ему их Господь подарил, ни разу не выпустив за границу. Эти холмы… Однажды мне пришла мысль – холмы в Израиле, холмы в Италии и холмы в Михайловском, и вдруг я не смог отделить один пейзаж от другого. А холмы это самое любимое, что может быть у человека, потому что человек изначально скотовод, а холм это то, на чем пасутся и откуда видно. И вот на этом месте и возник заяц. И Пушкин, наверное, подумал, а куда ехать, а он тогда писал хорошо, мне и здесь неплохо. Варились еще тексты. И он не поехал. Кстати, это было такое прекрасное место, что даже местные выпихохи сказали: « Как же так, это было наше место»! Так что заяц мог быть. Так что это памятник и жизни, и судьбе, и историческому выбору…

 -  Вы говорите, что Пушкин прост только на первый взгляд, для неискушенного читателя…

 -  До настоящего Пушкина надо дорасти. Это общее заблуждение, о «божественной простоте» Александра Сергеевича. И я считал А.С. таким прозрачным и ясным, такой светлой гармонией. Но эта «прозрачность» так непрозрачна, что в ней можно докопаться до больших откровений. В действительности Пушкин сложен. Пушкин многослоен. Сейчас, перечитывая его вещи, я всякий раз заново удивляюсь новым парадоксам, которые раньше не видел. И в том числе и в его письмах, которые он писал с большим разумом. Судьба и текст, на мой взгляд, очень связанные вещи, и вот у Пушкина они связаны безупречно. Когда текст становится судьбой, а судьба текстом. И даже после смерти продолжается жизнь текстов как продолжение его судьбы. А вообще памятник придумал Резо еще на сценарных курсах. Мы ведь все были задавлены этими советскими монументами. И Резо однажды сказал – «А я бы поставил на Красной площади памятник Помидору!» И так это всем понравилось! С того момента мы и стали фантазировать, какие бы мы могли ставить памятники. Потом Чижика-Пыжика он поставил в Петербурге, памятник стал народным.

 -  С чего начался «Пушкинский Дом»?

 - Однажды я сказал себе, если я не смогу написать о пьянстве, о ГУЛАГЕ, о еврейском вопросе, следовательно, я вообще ни о чем не могу написать. Это был МОЙ уровень гласности. Вот из этого и стал расти роман. Я должен был чувствовать себя свободным. Независимо, печатали бы это или нет. Как-то я отправился в Ясную Поляну к Толстому. И мне передали большой такой, черный посмертный том. И я был поражен, какое количество неопубликованных произведений были у Льва Николаевича! Огромный том! Там были и «Хаджи Мурат», и «Живой труп», и целый ряд рассказов, про один из которых Блок, читавший их,  сказал, что лучший рассказ в русской литературе - «Алешка-горшок», вот он из этого неопубликованного. И это все лежало в России. Но спокойно печаталось на Западе! А здесь даже не добиралось до цензуры. Наш первый тамиздатошный писатель, Толстой! И на нем Чертков волне удачно этим занимался.

 -   Андрей Георгиевич, ваш первая книга, «Белый шар», вышла с большим трудом…

 -   Ее мурыжили бесконечно. Я уже думал, мне не суждено увидеть какой-либо свой текст напечатанным. Цензоры передавали книгу от одного к другому, потом она долго болталась в кабинетах обкома КПСС. Но я знал, ее читают. Чиновники удивлялись свободой изложения, это их напрягало, и они долго решали, разрешить ли ее к изданию. В конце концов, книга вышла. Мне трудно было поверить, вот, держу ее в руках. Наверное, решающее значение имело то, что там не было даже намеков на политику. Я зашел в книжный магазин на Невском, и увидел на полке свой «Белый шар». Первая книга, непередаваемое ощущение…

 -   Эта книга тут же нашла своего читателя.

 -   У меня появились поклонники. В СССР вообще было необыкновенно важно напечататься хотя бы один раз. Ты как бы получал карт-бланш от власти на дальнейшие публикации. И главным впоследствии было не совершать грубых ошибок.

 - Каких?

 - Ну, не лезть на рожон. Для меня в те годы было важным писать о личном, своем. Обо всем другом я задумался позже. Я пишу не потому, что другие пишут. Для меня писание это способ понять, что я не понимаю. А я не понимаю. Хронически не понимаю, что такое люди. Что такое жизнь. Не понимаю, что такое должное как должное, и пытаюсь понять для себя. Но поскольку  я пропускаю сквозь себя именно общую жизнь, это, видимо, имеет какой-то общий  знак, какую-то ценность и для других. Одно из главных открытий старого дурака - это что другие люди такие же, как ты. И значит, ты можешь быть им понятен на этом основании. У меня читатель такой не массовый, сокровенный и очень преданный,  и мне все говорят: « Это ты про меня написал!» Но, конечно, я про них не писал. Когда я пишу, я что-то на секунду понимаю, то бытие, которое описываю, но только на какую-то секунду, пока пишу. А в жизни не понимаю.

 - Откуда взялся замысел вашего фильма «В четверг и больше никогда»? Там целое созвездие выдающихся артистов – Смоктуновский, Даль, Глаголева, Добржанская…

 - Он вырос из музыки. Из одной мелодии. И я захотел снять картину на эту мелодию. Я представлял - какая-то заколоченная дача, просыпается человек… И - ничего. Никакого текста, он только растапливает печь, топит и так далее и так далее, а потом вдруг - пересуды. Я хотел снять межсезонье, пустоту, выгоревшие огороды, убранные, и вдруг - что же он наделал!..

 - Вы глубоко и трогательно рассказываете о своей семье, об отце и матери. Можете коротко сформулировать, какими они были?

 - Дайте подумать… Любовь, замкнутость какая-то, честность безусловная, аполитичность… Ни богатства, ни нищеты, сплоченность, ровность, никакого предательства никогда, никогда никаких разговоров о деньгах. По-своему скромно, но благородно. Я чту своих родителей, и, по крайней мере, эту заповедь не нарушил никогда. Время проходит, люди стареют и понимают, что у них других людей-то и нет. Вот моя первая жена и я, ну мы же родные люди, у нас общие внуки. Я вот несколько лет назад чуть не умер. И вот они съезжались, как в дурной повести, к одру отца. И я Ване говорю, что я ему оставлю, какое-то скромное наследство… И вдруг увидел злое лицо сына. И он сказал мне матом… Если перевести – «Зачем мне это надо, мне нужен живой отец!» Это была награда.

19 Авг 13:00